Лекция в Вене
22 апреля 2008 г.
Перевод лекции The Secret Life Of The Love Song, прочитанной Кейвом в Вене, 25 сентября 1998 года
Будучи приглашенным сюда, дабы научить, преподнести и открыть вам мое собственное понимание поэзии, секрет написания песен, я испытал неожиданно сильный наплыв противоречивых чувств, основным источником которых был мой отец, преподававший английскую литературу у нас в школе в Австралии. Каждый раз, когда я видел его, стоящего перед нами в классе или школьном зале точно так же, как сейчас стою перед вами я, а мне было тогда лет двенадцать, я думал про себя, мрачно и отчаянно (потому что, прежде всего, я был мрачным и отчаянным ребенком): “В сущности, то, что я сделаю со своей жизнью, не будет иметь никакого значения до тех пор, пока я не закончу ее, как мой отец”. Мне уже сорок лет, и мне кажется, что все это время каждый мой шаг незримо приближал меня к нему, делал меня похожим на него. И в сорок лет я стал своим отцом, и теперь я здесь, чтобы Учить.
Песня Любви, как мне кажется, всегда находилась в самом сердце моей творческой музы, и именно об этом поэтическом жанре я бы хотел сегодня поговорить. Позвольте мне коснуться также некоторых работ, которые составляют, на мой взгляд, прекрасную часть этого наиболее благородного из всех видов искусства: создания великой Песни Любви.
Когда я оглядываюсь на двадцать лет, то совершенно отчетливо вижу, что все эти годы, проведенные среди безумия и кошмара, напоминают мне удары в один и тот же большой барабан. Снова и снова я пытался понять и выразить почти ощутимое чувство потери, пронизывающее мою жизнь, возникшее после неожиданной гибели отца, когда мне было всего девятнадцать. Я начал писать стихи, потому что только так мог заглушить боль, тем более, что сочинять их меня научил отец, словно подготовил к своему собственному уходу.
Я начал писать и, соответственно, получил прямой доступ к вдохновению, воображению и, наконец, к Богу. Я писал, обращаясь к Богу существующему, живому, накрывая словами, словно покрывалом, невидимого человека, и придавая ему тем самым образ и форму. Именно в этом для меня основное предназначение художника - познание Бога через написание Песни Любви. Через создание Песни Любви человек может познать Бога, и это величайший дар, которым Бог наградил человека, в котором нуждается сам Бог. С помощьюэтого дара мы можем говорить и петь Богу живому, а Бог живет в общении. Если бы вдруг мир погрузился в тишину, Бог просто разрушился и погиб. Сам Иисус Христос в одном из своих знаменитых высказываний говорит: “Где двое или трое соберутся во Имя Мое, там и Я посреди них”. Где двое или трое, там есть речь, вот почему Он говорил об этом. Итак, я нашел, что слова стали пластырем на раны, вызванные смертью моего отца; слова стали спасением от потери.
Хотя любовные песни приходят в разных обличьях - песни ликования и восхваления, гнева и отчаяния, страстные песни, песни потери и утраты, - все они обращены к Богу, потому что содержат ту долю тоски, которая всегда присутствует в настоящей любовной песне. Именно так плачет ребенок, оставленный матерью, ища любви и утешения; так плачет девушка по своему любимому; так полуночник зовет во тьме Бога. Это крик того, кто ползет по земле, страстно желая полета над обыденным и мирским, взлета к Вечности и чистоте. Песня Любви отражает наше стремление стать подобными Богу, подняться выше посредственного и земного.
В вакууме, который создала смерть моего отца, слова вдруг начали плыть, формироваться и находить свое предназначение. Великий W.H.Auden говорил: “Так называемый травматический опыт для ребенка является не случайностью, но возможностью, которую нужно терпеливо ждать, - поскольку если не сразу, то потом это обязательно произойдет для того, чтобы он начал относиться к жизни серьезно”. Опытом, о котором говорит Auden, для меня стал уход отца, и место, оставленное им, занял Бог. Как прекрасно, что вкаждом из нас заложены творческие способности, с помощью которых мы можем преодолевать жизненные катастрофы. В целом каждому из нас следует творить, а страдание само по себе есть творческий акт.
Наверное, все мы испытывали то, что португальцы называют “suadade”, что переводится как странное чувство тоски, необъяснимую и загадочную грусть души, чувство, живущее в царстве воображения и вдохновения и лежащее в самом основании песни печали,Песни Любви, светом Бога, проникающим глубоко внутрь и залечивающим наши раны. Фредерико Гарсиа Лорка пытался пролить немного света на происхождение той мрачной и необъяснимой печали, которая кроется в самой глубине настоящего искусства. В своей драгоценной лекции, озаглавленной “Теория и функции Duende”, Лорка пишет: “Duende есть во всем, где есть темнота, - та мистическая сила, которую чувствует каждый, но ни один философ не в силах объяснить”. Эта печаль, о которой говорит Лорка, эти дрожь, беспокойство и трепетание очень редко попадаются в современной рок-музыке, области, где я творю. Волнение бывает здесь часто; гнев - реже; но настоящая грусть встретится едва ли. Она всегда есть у Bob Dylan и Leonard Cohen. Van Morrison отмечен ей, словно черныйпес, и он не смог избавиться от нее, как ни старался. Ее можно найти у Tom Waits и Neil Young, Polly Harvey, моей подруги, и у команды Dirty Three. Группа Spiritualised живет ей, а Tindersticks хотели бы, но, похоже, duende слишком хрупка для того, чтобы оставаться в живых среди грубой технологии и возрастающей акселерации музыкальной индустрии. А может быть, в duende просто нет достаточно денег, и нет долларов в печали. Грусть или duende нуждаются в пространстве, чтобы дышать. Меланхолия ненавидит суету и плывет в тишине. Ее стоит беречь.
Песня Любви никогда не бывает счастливой по-настоящему, а потому все Песни Любви должны нести в себе duende. В каждой из них должен быть потенциал боли. Нельзя верить тем песням, в которых говорится о Любви, но нет боли или страдания, - скорее всего, под маской Любви там скрывается ненависть. Они уводят нас от права, данного нам Богом на грусть, от человечности. В Песне Любви должен слышаться шепот страдания, отзвук печали. Писатель, который не хочет исследовать темные уголки сердца, никогда несможет убедительно писать о чуде, магии и радости Любви точно так же, как добро не может быть утверждено, пока не вдохнет один воздух со злом, - точная метафора Христа, распятого между двумя преступниками, приходит сейчас на ум, - такова фабрика любовной песни, ее мелодики, лирики, основанием которой все же служит страдание.
У Лу Рида есть замечательная песня “Идеальный день” (Perfect Day), где он в нескольких словах описывает слагаемые так называемого “Идеального дня”. Весь день наполнен любовью: влюбленные гуляют в парке, пьют “Сангриа”, кормят животных, идут в кино и т.д, но в третьем куплете (”Мне казалось, что вместо меня кто-то хороший, кто-то другой”) появляется мрачная линия, превращающая сентиментальную песенку в шедевр печали. В этих строках есть не только боль поражения и стыда - они напоминают нам в общих словах изменчивую природу любви: у него, конечно, будет идеальный день в парке, но в конце концов он, словно Золушка, в полночь обязанная вернуться в свой мир сажи и пепла разочарований, должен будет вернуться к себе, плохому себе. В этой песне есть и тоска, и потеря.
Я начал почитывать Библию, когда мне было около двадцати, и обнаружил в брутальной прозе Ветхого Завета с его словами, образами и Бесконечностью средство для вдохновения. Первым толчком стала Песня Песней Соломона, может быть, самая сильная Песня Любви, когда-либо созданная человеком. Она обладает настоящей эротической силой, уводит в потрясающее путешествие по телам возлюбленных - грудь уподобляется виноградным зернам, волосы сравниваются со стадом коз, зубы со стадом овец, голени похожи на мраморные столбы, пупок словно круглая чаша, живот как ворох пшеницы, - и погружает в мир совершенного воображения. И хотя возлюбленные не вместе - Соломон не может попасть в сад, где поет его любимая, - их соединяет то сильнейшее, страстное стремление друг к другу, которое хорошо видно среди этих изумительных любовных метафор.
Песню Песней можно считать необыкновенной Песней Любви; также меня захватила серия замечательных Любовных Песен/Поэм, известная как Псалтирь. Я обнаружил, что в псалмах, напрямую связанных с отношениями между человеком и Богом, есть глубокое отчаяние, тоска, ликование, эротическая страстность, жестокость, так мне необходимые. Псалмы были вымочены в suadade, пропитаны duende и уложены в кровавую ванную памяти. Они стали во многом основанием, на котором я позднее построил свои убийственные Любовные Песни. Отличным примером может служить псалом 136, один из моих любимых и ставший хитом благодаря маленькой команде под названием Boney M.
Псалом 136 При реках Вавилона, там сидели мы И плакали, когда вспоминали о Сионе. На вербах посреди его повесили мы наши арфы. Там пленившие нас требовали от нас Слов песней, и притеснители наши - веселия: “Пропойте нам из песней Сионских”. Как нам петь песнь Господню на земле чужой? Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя. Прильпни язык мой к гортани моей, Если не буду помнить тебя, Если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего. Припомни, Господи, сынам Едомовым День Иерусалима, когда они говорили: “Разрушайте, разрушайте до основания его”. Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет Младенцев твоих о камень!
Песня Любви - это отзвук самой Любви, а поскольку Любовь является формой сумасшествия, то и Песня Любви рождается в царстве иррационального, абсурдного, печального, одержимого, ненормального, безумного. Для того, чтобы выразить ее, нужно уйти от рационального, обнажить чувства, независимо от того, будет это Любовь к Богу или романтическая, эротическая Любовь. Я писал песни по разным причинам - чтобы высказаться или утихомирить боль, и приходят эти песни в разных обличьях, но изначально Песня Любви существует для того, чтобы с помощью слов заполнить тишину между человеком и Богом, сократить расстояние между временным и Вечным.
Автор псалма находится в чужой стране и поет песню Сиона, говорит о любви к родной земле и мечтает об отмщении. Но эта сентиментальность ужасна, потому что он поет о Любви и в то же время говорит, что смерть детей его врагов сделала бы его счастливым. Подобные вещи я нахожу в Ветхом Завете снова и снова, когда рядом могут стоять восторг, экстаз и любовь, сопровождаемые ненавистью, местью, кровавыми сценами, причем не взаимно исключающими друг друга. Все это произвело на меня неизгладимое впечатление.
Если говорить о мире современной поп-музыки, мире, который претендует на тесную связь с Песней Любви, но изрыгает лишь что-то похожее на теплую, вонючую жижу детской блевотины, то настоящее страдание там не приветствуется. Впрочем, порой за шумливым, пластиковым ритмом любовной лирики скрывается настоящее отчаяние. Подобным примером может служить песня “Ты знаешь это лучше черта” (”Better The Devil You Know”), написанная хит-мейкерами Stock, Aitken и Waterman, исполненная австралийской поп-сенсацией Kylie Minogue. В безобидной музыке поп появляется сумасшествие, чувствуется замаскированный ужас настоящей Любви, поэтому “Ты знаешь это лучше черта” можно назвать одной из самых сильных и искренних любовных поп-песен.
Ты знаешь это лучше черта Скажи, ты не хочешь снова уйти, И я вернусь, Прощения не проси, Забудь. Я слышала это уже тысячу раз. Я забуду и все прощу, Если ты скажешь, что остаешься, Тебе хорошо известно, Ты знаешь это лучше черта. В любви нет совершенства, Особенно в такой, как наша, А ты говоришь, что любишь меня, Прости меня, мой мальчик. Я приду, если ты позовешь. И каждый день я буду здесь, Ожидая твоей любви, Это правда, поверь, И черт знает это не хуже, чем ты. Я вернусь, Я вернусь насегда и теперь.
Невинность, с которой Kylie Minogue поет эти холодные ужасные слова, производит неотразимое впечатление. Идея, представленная этой мрачной, отчаянной и зловещей песней, состоит о том, что все любовные отношения изначально обречены, и чтоподобная форма, физическая или психологическая, приветствуется и поощряется, несмотря на то, что во многих невинных любовных песнях предпочитается скрывать эту горькую истину. Под рваный ритм техно, словно Прометей, прикованный к скале, чтобы орел мог клевать его печень каждую ночь, Кайли предстает неким жертвенным агнцем, блеющим честнейшее приглашение глупому и голодному волку, готовому жрать ее снова и снова: “Я вернусь, я вернусь навсегда и теперь”. Позвольте - Песня Любви здесь едет на той же самой повозке тревожного портрета человечества, не слишком отличающегося от ветхозаветных псалмов. И в обоих случаях эти послания обращены к Богу, взывая об освобождении от страданий, мучений и ненависти к самому себе.
Тоска и печаль всегда были основными мотивами в моем творчестве, они струились по моим венам и были заложены в моих костях всю мою жизнь. Пара сотен песен были написаны мной за этот период, и в основном это были, как я вижу, Песни Любви, а посему Песни Любви - это песни печальные. И лишь небольшая группа из них выделяется особо и может служить настоящим примером того, о чем я говорил. “Sad Waters” (”Воды печали”), “Black Hair” (”Черные волосы”), “I Let Love In” (”Я приглашаю любовь”), “Deanna” (”Диана”), “From Her To Eternity” (”От нее к Вечности”), “Nobody’s Baby Now” (”Теперь ничья”), “Into My Arms” (”В мои руки”), “Lime Tree Arbour” (”Липовая беседка”), “Lucy” (”Люси”), “Straight To You” (”Прямо к тебе”). Я горжусь этими песнями. Это мои грустные, страдающие, темноглазые дети. Их не сравнить с другими песнями - они одиноко сидят сами по себе. Многие из них прошли сквозь трудные беременности и сложные, мучительные роды; другие, зачатые по разным причинам, происходят из личного опыта, но в целом весь этот сброд Песен Любви представляет собой одно и то же - линии жизни, протянутые через галактики в поисках Божественного гибнущим человеком.
Причин, по которым я чувствую потребность сесть и написать Песню Любви, легион. Некоторые из них стали мне понятнее, когда мы с одним из моих друзей, которого, для сохранения его анонимности, я бы представил как Дж.Дж., сели и признались друг другу, что мы оба страдаем одним и тем же недугом, профессорами медицины называемым “эротографоманией”. Эротографомания - это неотвязное желание писать Письма Любви. Мой друг рассказал, что он написал и отправил за последние пять лет более семи тысяч ПисемЛюбви к своей жене. Мой друг выглядел уставшим, и его беспокойство было почти осязаемым. Я страдаю от того же самого заболевания, но, к счастью, мне еще предстоит догнать быстроногого оленя, каким является мой бедный друг Дж. Мы обсудили силу Письма Любви и нашли, что она, как ни странно, очень близка к Песне Любви. Оба этих способа являются медитацией, обращенной к возлюбленной. Оба призваны сократить дистанцию между пишущим и получателем. Оба содержат в себе постоянство и силу, которую не имеют высказанные слова. Оба являются упражнениями в Любви. Оба имеют потенциал к соединению через слова с возлюбленной, словно Пигмалион со своей соделанной из камня любимой. И последнее - эта наиболее хрупкая форма корреспонденции, Письмо Любви, как и Песня Любви, страдает от холодных рук скорости технологии, беззаботности и бездуховности нашего века.
В конце я хотел бы обратиться к одной из моих песен, записанных для альбома “Зов лодочника” (”The Boatman’s Call”). Эта песня, мне кажется, содержит многое из того, о чем я говорил сегодня. Она называется “Далеко от меня” (”Far from Me”).
Далеко от меня Для тебя, дорогая, я был рожден, Для тебя я рос, Для тебя я жил и для тебя я умру, Ради тебя я умираю сейчас. Ты была моей сумасшедшей маленькой подругой, В мире, где все трахают друг друга. Ты, которая так далеко от меня, Далеко от меня… Далеко от меня. Между нами море холода и огня - Далеко от меня Мы говорили о разных вещах, Ты улыбалась в ответ. Но солнце ушло с твоего лица, И ты больше не смотришь в мои глаза. Я слышал, что все еще будет, Надеюсь, сердце счастливо бьется под твоей маленькой грудью. Ты так далеко от меня, Далеко от меня, Далеко от меня. Хотя бы не надо, но я понимаю, Что теперь от этого голоса нечего ждать. Он летит ко мне по ветру - Это смешно и великолепно. У тебя все в порядке - я рад Но не могла бы ты позвонить кому-то и сказать, Волновалась ли ты за меня? Была ли ты для меня? Так далеко от меня. Ты говорила, что будешь со мной всегда В горе и в радости. Но это были только слова, Мой обманчивый друг. Ты была моей смелой любимой, А когда появились проблемы, ты к маме срулила. Так далеко от меня, Далеко от меня, В мертвом и душном море одна. Далеко от меня, Далеко от меня.
Здесь описываются отношения, которые продлились четыре месяца, и ровно столько же заняло написание песни. Первый куплет, родившийся в первую неделю романа, уже содержит предпосылки будущей боли, драму новой любви (”Ради тебя я умираю сейчас”). Впрочем, здесь показана лишь физическая дистанция, разделяющая влюбленных и вынесенная в заголовке, - пока они еще объединены против мира, в котором “все трахают друг друга”. В дальнейшем все разивается достаточно быстро, но странно, что “травматический опыт”, о котором я говорил вначале, не проявляется до тех пор, пока не случится катастрофа. Будьте начеку, когда пишете песни, потому что многие из них знают лучше о том, что случится с нами, чем мы. Например, наши отношения все еще были счастливыми, а я все переписывал и переписывал четвертый куплет, пока на свет не появились такие строки:
Красивые цветы Камелии с магнолией, Но час уже пробил На белой колокольне.
Невинные слова, ставящие на всем незримую точку. Удивительно, но Песня Любви, рождаясь из настоящих событий и превращаясь в поэтизированный случай, имеет свою особую красоту. Она не только остается жить, как живет память, но обладает способностью расти, изменяться и развиваться. Песня Любви, как “Далеко от меня”, постепенно приобрела свою собственную индивидуальность, она получила возможность влиять на мои чувства и сама стала настоящим событием. Это одно из чудесных преимуществ при написании песен и потрясающая вещь. Я писал песни для того, чтобы разобраться с прошлыми событиями, но в них появились свои собственные отношения. Эти песни дали мне возможность подняться над обыденностью и послать их в небо для того, чтобы отыскать путь к звездам.
Отношения, описанные в “Далеко от меня”, были и прошли, а песня живет, пульсируя в моем прошлом. Такова странная прелесть написания песен.
Рана все еще широко раскрыта, хотя я пишу песни уже двадцать лет. Быть может, эти печаль, duende, suadade, поиски Божественного не оставят меня до тех пор, пока я сам не встречусь с Богом один на один. В Исходе, 33:188 Моисею было сказано, что ни один человек не сможет увидеть лица Бога и остаться в живых. Ну что же? Я счастлив, когда грущу. В конце концов, мои песни, мои стеснительные печальноглазые дети, окружают меня, защищают, успокаивают и делают живым. Они компаньоны души в ее изгнании, сохраняющие сверхестественную печаль, идущую не от этого мира. Воображению нужно разнообразие, и благодаря написанию Песни Любви оно в одиночку обедает с тоской и потерей, сумасшествием и меланхоличным экстазом, магией, радостью и любовью, испытывая равные доли признательности и уважения. Духовный гость имеет множество лиц - религию, искусство, наркотики, работу, деньги, секс, - но редко выбирает служение Богу так прямо и редко награда бывает так велика. Спасибо.